Литературное движение 1840-х годов и натуральная школа

Переходная эпоха. К концу первой трети XIX века русская литература добилась многого. Она больше не «догоняла» европейскую, а развивалась параллельно с ней, в чем-то соревнуясь, в чем-то уступая, а в чем-то и превосходя ее. Особенно явственно это обнаружится в 1870—1880-е годы, когда появится великая русская проза и романы Льва Николаевича Толстого, Федора Михайловича Достоевского откроют новые художественные горизонты для всей мировой литературы.

Именно поэтому во второй части учебника вы уже не встретите такие названия разделов, которые были в части первой: «Европейская культурная ситуация и...». Это самое «и» потеряло в эпоху Толстого и Достоевского какой-либо смысл. Русские писатели шли теперь не вслед за европейскими, а вместе с ними. И отныне мы будем говорить о произведениях лучших писателей Европы того времени наряду, параллельно с главным рассказом о творчестве отечественных прозаиков, поэтов, драматургов.

Ho — так часто случается — новому взлету литературы предшествовало затишье. Напряженное, словно перед бурей.

Основная особенность 1840-х годов как литературной эпохи — промежуточность, двойственность. Самые яркие поэты и прозаики предыдущего десятилетия либо ушли из жизни (Пушкин в 1837 году, Лермонтов в 1841-м, Баратынский в 1844-м), либо по разным причинам отдалились от литературной жизни.

Из крупных писателей 1830-х годов один только Гоголь оставался в центре внимания читателей и критиков. О нем спорили, его считали родоначальником особого «гоголевского направления» в российской словесности. Однако и Гоголь после триумфального выхода в свет в 1842 году первого тома «Мертвых душ» новых крупных произведений не публиковал.

Споры западников и славянофилов. Конец 1830-х и практически все 1840-е годы отмечены ожесточенной полемикой; писатели раскололись на идеологически враждебные лагери славянофилов и западников. Какие идеи привели к появлению двух этих лагерей? Попробуем разобраться.

К середине 1840-х годов в отсутствие бесспорно крупных новых литературных имен и событий все больший резонанс приобретала полемика об исторических судьбах России. Она восходит еще к 1836 году, когда в московском журнале «Телескоп» было напечатано «Философическое письмо» публициста Петра Яковлевича Чаадаева. После публикации «Философического письма» журнал был немедленно закрыт, его издатель и цензоры подвергнуты строжайшим взысканиям, а Чаадаев официально объявлен умалишенным. Разве можно в здравом уме рассуждать о том, что Россия непоправимо отстала от европейских стран в укладе общественной жизни, в области духовной культуры? Многим это и в самом деле казалось невозможным.

Культурная отсталость России, по мнению Чаадаева, во многом была следствием как раз тех особенностей отечественной государственной, религиозной и частной жизни, которые принято было считать ее незыблемыми устоями: крестьянская община, удаленный от мирских треволнений быт православной церкви, долговременное отсутствие светской книжности и т. д.

В салонных и семейных спорах о чаадаевском «Письме» участвовали все, кому были небезразличны прошлое и будущее России. Постепенно сформировались две противоположные точки зрения на проблему.

Согласно одной из них, все европейские страны движутся по некоему универсальному пути, проходят сходные стадии развития культуры и государственности. И если сравнивать все существующие цивилизации, придерживаясь такого подхода, то Россия действительно отставала от передовых держав Запада. Чтобы исправить дело, необходимо было срочно обратиться к европейскому опыту во всех сферах жизни: от стиля одежды и системы образования молодежи до государственного устройства. Тех, кто придерживался этих взглядов, называли западниками.

Сторонники противоположной системы воззрений, напротив, были убеждены, что никаких единых законов развития разных национальных государств не существует. По их убеждению, европейская цивилизация давно исчерпала свои материальные и духовные ресурсы, Запад находится в глубоком кризисе. И наоборот, Россия, вопреки кажущейся отсталости, сохранила все молодые силы здорового государственного организма. Более того — именно ей суждено явить Европе, которая клонится к упадку, новые истины духовного возрождения. Для этого необходимо и впредь всячески сохранять свою самобытность, а не бросаться вдогонку за западной цивилизацией, следуя торопливым призывам горстки столичных интеллектуалов, которые давно забыли русскую речь и променяли русское платье на европейские одежды. Программное значение для сторонников этой точки зрения имела статья Алексея Степановича Хомякова «О старом и новом» (1839). Западному индивидуализму он противопоставлял русскую соборность, общинность, общенародность, когда каждый человек любовно согласует свои действия, свои решения, свои интересы с интересами и действиями соотечественников. Последователей этой системы взглядов стали называть славянофилами.

В полемике западников и славянофилов сами собой выявились универсальные ориентиры российской культуры. Положение нашей страны в мире, ее географическая (а значит, и культурная) связь с Европой и Азией определили своеобразие отечественной культуры, сосуществование в ней противоположных начал. Coсуществование не всегда мирное, но неизбежное. Между этими зачастую несовместимыми «правдами», европеизмом и национальной самобытностью, невозможно сделать единственно «верный» и окончательный выбор. Ведь славянофилы воспевали не реальную Россию середины XIX столетия, а идеальную Русь. Зато критиковали реальный Запад с его настоящими недостатками. Их оппоненты, наоборот, критиковали реальную Россию и восхваляли идеальный Запад своей мечты. Оба идеала присутствуют в культурном развитии России и по сей день.

В начале 1840-х годов споры западников и славянофилов вышли за пределы гостиных и салонов на страницы ведущих периодических изданий, стали достаточно широко обсуждаться в обществе. Первоначально оба влиятельных направления общественной мысли сформировались в Первопрестольной, в кругах, близких к старейшему в России Московскому университету. Западниками считали себя критик Виссарион Григорьевич Белинский, публицист, прозаик и драматург Александр Иванович Герцен, поэт Николай Платонович Огарев, историк Тимофей Николаевич Грановский и др... Славянофилами были Хомяков, братья Иван и Петр Киреевские, Юрий Самарин, братья Константин и Иван Аксаковы, а также другие литераторы.

Однако в 40-е годы, особенно после того как Герцен за антиправительственные публицистические выступления был выслан сначала в Вятку, затем во Владимир и Новгород, а Белинский перебрался на берега Невы, славянофильство и западничество словно бы поделили сферы влияния между двумя российскими столицами — древней и новой. Москва считалась оплотом славянофильства, Петербург — западничества.

Литературная жизнь Петербурга в 1840-е годы. В. Г. Белинский и журнал «Отечественные записки». Культ исключительности, неординарные идеи и поступки, презрение к бытовой стороне повседневной жизни — все это определяло облик человека романтической эпохи. А в 40-е годы на смену романтическим порывам шел практицизм, сосредоточенность на земных, часто вовсе не возвышенных, бытовых проблемах. Росла популярность естественных наук и инженерных профессий, журналы все чаще публиковали материалы о достижениях физиологии и медицины, в обществе велись нескончаемые дискуссии о предполагаемом обширном строительстве в России железных дорог.

Центр литературного движения в 40-е годы окончательно переместился из Москвы в Санкт-Петербург. В столице империи антиромантические настроения были более ощутимы, здесь создавались новые периодические издания, росло количество читателей. Литература из частного занятия, высокого призвания, удела гениев и узкого круга просвещенных читателей превращалась в профессию, сближалась по своему общественному статусу с журналистикой, книгоизданием и даже книготорговлей. Литературная деятельность в Петербурге 40-х годов неизбежно вбирала в свою орбиту целый набор «смежных профессий»: литературная критика, публицистика, книгопечатание...

Самым популярным столичным литературным журналом конца 1830-х — первой половины 1840-х годов были «Отечественные записки», издававшиеся Андреем Александровичем Краевским. Авторы журнала много внимания уделяли новейшим явлениям в литературе и общественной жизни. В «Отечественных записках» печатались поэзия и проза М. Ю. Лермонтова, новые сочинения В. Ф. Одоевского. В 1839 году в журнал был приглашен В. Г. Белинский, в ту пору популярный московский критик, автор статей о Пушкине и Гоголе. В последние свои московские годы Белинский был поклонником немецкой философии, разделял распространенные в Первопрестольной мнения о высоком, идеальном предназначении изящной словесности.

Подобные воззрения противоречили петербургскому «практицизму». Они предполагали антипетербургские настроения, борьбу со столичным «торговым направлением» в литературе. Главными врагами Белинского и многих его московских единомышленников стали издатель газеты «Северная пчела» Фаддей Булгарин, редакторы журналов «Сын Отечества» Николай Греч и «Библиотека для чтения» Осип Сенковский.

Ho перебравшись в Петербург, Белинский довольно быстро убедился в том, что не только «реакционные», но практически все столичные литераторы относятся к своему делу как профессионалы. Иначе говоря, заинтересованы в больших тиражах и высоких гонорарах. Таким был и прогрессивный издатель «Отечественных записок» Краевский, и в еще большей степени — молодые авторы его журнала Николай Алексеевич Некрасов и Иван Иванович Панаев. В начале 40-х годов они уходят из «Отечественных записок», чтобы реализовать свои собственные литературные планы.

Главным идеологом новых изданий Панаева и Некрасова, взявших на себя организационные и финансовые заботы и, естественно, получавших основную долю дохода, как раз и стал Белинский. Ему пришлось, говоря современным языком, «перестроиться», отказаться от московского идеализма. Он быстро воспринял петербургскую практичность, чувство реальности. Он боролся за свои новые воззрения столь же яростно, как в недавнем прошлом защищал в московских журналах высокую литературу, связанную с вечными идеальными ценностями.

Альманах «Физиология Петербурга»: основные идейные и художественные принципы. Двухтомная «Физиология Петербурга, составленная из трудов русских литераторов, под редакциею Н. Некрасова» (1845), стала самым заметным явлением в литературе середины 40-х годов. Основные идейные и художественные принципы этого издания были изложены Белинским в двух заглавных статьях: «Вступление» и «Петербург и Москва».

Почему физиология? Потому что именно эта дисциплина способна описать живой организм без всякой мистики, с опорой на естественнонаучные знания. Так, все проявления человеческой жизни — от пищеварения до тончайших чувств — могут быть истолкованы как движение жидкостей, нервных импульсов... А любой социальный феномен — от отдельно взятого города до государства в целом — может быть уподоблен организму, жизнь которого сводится к циркуляции товаров, взаимодействию отдельных (профессиональных, возрастных) групп населения...

Почему Петербург? Потому что столица — наиболее динамично развивающийся город Российской империи. Здесь находится сердце политической и культурной жизни страны, центр науки и искусства, вот-вот будет пущена первая в стране железная дорога. Типичный петербуржец и живет-то в гораздо более стремительном темпе, нежели житель любого другого города. Он озабочен карьерой, каждое утро спешит на службу, много читает, обитает в скромной квартире многоэтажного дома (а не в полудеревенской усадьбе, как житель Москвы). Вместе с тем технические новшества неизбежно приводят к расслоению городского населения, к появлению большого количества обездоленных...

Задача альманаха «Физиология Петербурга» выходила далеко за привычные границы изящной словесности. Подробное изображение изъянов столичной жизни наиболее развитого города империи призвано было в первую очередь «вскрыть общественные язвы», обратить внимание общества на судьбы обездоленных петербуржцев. Ho, кроме того, косвенным образом указать пути организованного и планомерного, сугубо практического разрешения городских проблем и противоречий.

Идеолог альманаха «Физиология Петербурга» подчеркивал, что романтическая эпоха литературных гениев осталась позади. Ведь каждый из них неизбежно старался в одиночку постигнуть сокровенные тайны бытия («Ты царь — живи один», сказано у Пушкина о художнике-гении). Авторы же «Физиологии Петербурга» — «обыкновенные таланты», способные поступиться личными амбициями ради общей литературно-общественной задачи. Плоды их коллективного творчества и для читателей будут понятней, и для общества в целом полезнее.

Теперь мы понимаем, почему среди авторов «Физиологии Петербурга» почти нет признанных классиков. Кроме Некрасова, Белинского и Панаева, нам хорошо известен лишь создатель знаменитого «Толкового словаря живого великорусского языка» Владимир Иванович Даль. Под псевдонимом «В. Луганский» он написал для альманаха очерк «Петербургский дворник». А также — в меньшей степени — Дмитрий Владимирович Григорович, автор очерков «Петербургские шарманщики» и «Лотерейный бал». Позднее он написал снискавшие популярность повести «Антон-Горемыка», «Гуттаперчевый мальчик» и другие.

Физиологический очерк: герои и события. Когда мы изучали русскую классику первой половины XIX века, то все время обращали внимание на одно и то же обстоятельство. А именно: русским писателям карамзинского, пушкинского и гоголевского поколений пришлось брать уроки у лучших европейских писателей того времени. Ради чего? Ради того, чтобы научиться изображать человеческую личность, человеческий характер в его индивидуальности, неповторимости. Этого требовал романтизм, в этом ощущалось веяние времени. А теперь нужно было сделать следующий шаг и связать индивидуальный характер героя с теми социальными, бытовыми, денежными обстоятельствами, которые эту личность и этот характер сформировали.

Авторы «Физиологии Петербурга» были в этом смысле настоящими первопроходцами. Герои и события петербургской жизни интересовали их вовсе не своей неповторимостью, оригинальностью, своеобычностью, но — напротив — типичностью, повторяемостью. Любой участник изображаемых ими событий может быть помещен в некий перечень лиц с аналогичной социальной судьбой.

Скажем, дворник Григорий из очерка Даля — один из многих деревенских жителей, вынужденных в большом городе искать заработок для содержания большой семьи. Он чувствует себя в облике дворника вполне комфортно, никогда не забывает о цели своего пребывания на берегах Невы, регулярно шлет деньги родне. Лет через десять он, возможно, вернется в свою деревню, чтобы на заработанные несколько сотен рублей (по тогдашним меркам — сумма значительная) начать небольшое торговое дело.

А вот другой дворник, Иван, скорее всего, подастся в кучера или в мелкие торговцы. В деревне ему делать нечего — слишком уж привык к столичной жизни, пусть и лишенной особых радостей. Слова «возможно», «скорее всего» мы выделили не случайно. Автор физиологического очерка очень часто описывает события, не происходящие непосредственно на наших глазах, но которые могут произойти при тех или иных внешних обстоятельствах, обусловленных социальными причинами.

Странная получается картина — в очерках действуют не люди, а обобщения, типы петербуржцев. Мол, смотри, читатель: с людьми такого-то социального типа иногда происходит вот что, а иногда — еще и вот что. Потому-то отдельные эпизоды из жизни героев «Физиологии Петербурга» могут быть совершенно не связаны друг с другом.

Так, дворник Григорий при случае без труда изъясняется на жаргоне уличных воров. Однако соответствующий эпизод не развернут (как можно было бы ожидать) в детективную историю о связи конкретного дворника с питерским «преступным миром». Автор немедленно переходит к иной возможной новелле из жизни дворника. Причем без всякой связи с прерванной историей о взаимоотношениях Григория с петербургскими ворами-карманниками.

Физиологический очерк и романтизм. Многие отличительные особенности физиологического очерка были ярким свидетельством антиромантического пафоса эпохи 1840-х годов. И дело не только в том, кто изображен (люди обыкновенные, лишенные романтической исключительности), но и как именно изображены герои. Действующие лица очерков описаны лишь извне, мы «не видим» их душевных мук, «не слышим» сомнений и жалоб, излитых во внутренних монологах.

Литераторы некрасовской плеяды словно бы говорят нам: в человеке нет и не может быть не только ничего романтически таинственного, но и вообще ничего собственно внутреннего, индивидуально неповторимого, непроницаемого для рентгеновского луча социального анализа. Буквально все в человеческом характере мотивировано внешними, материальными причинами, все можно вывести из социальных условий. Значит, о любом человеке можно с исчерпывающей полнотой судить на основании перечня его «анкетных данных»: социальное происхождение, образование, место проживания, материальный достаток, род занятий, круг общения...

Литераторов из круга Некрасова — Панаева — Белинского вскоре после выхода в свет альманаха «Физиология Петербурга» стали причислять к натуральной школе. То есть к писателям реалистического (или, говоря иначе, натуралистического) направления. Однако первым употребил в печати это словосочетание не Белинский, а заклятый враг некрасовского кружка Фаддей Булгарин. В одном из номеров газеты «Северная пчела» за январь 1846 года Булгарин написал, что «г. Некрасов принадлежит к новой, т. е. натуральной литературной школе, утверждающей, что должно изображать природу без покрова».

Надо ли говорить, что в слово «натуральная» Булгарин вкладывал исключительно отрицательный смысл. По его мнению, Некрасов со товарищи злоупотребляет нездоровым интересом публики к запретным («натуралистическим») подробностям и областям жизни, смакуют «низкие» стороны столичного быта, тем самым способствуя общему падению нравов. Нет бы изображать достойных, благополучных граждан, в поте лица своего трудящихся на благо царя и отечества!

Странно, но факт: Белинский не только не отверг обвинительной формулы натуральная школа, но принял ее и одобрил. Правда, смысл определения «натуральная» в его понимании стал совсем иным. Белинский толковал «натуральность» как естественность, природность (слово «природа» и есть русский аналог латинского «натура»). И противопоставил ей вычурную искусственность, изысканную надуманность литературных произведений самого издателя «Северной пчелы». Ее он определял как школу «риторическую», то есть далекую от естественности, искусственную.

Между тем в середине 1840-х годов и сам Булгарин был вовсе не чужд очерковой описательности; он опубликовал немалое количество зарисовок из жизни людей обычных, неромантических. В заглавии булгаринских очерков также нередко обозначены общественные и профессиональные группы горожан, о которых идет речь в соответствующем тексте: «Салопница», «Ворожея», «Корнет», «Извозчик-ночник». Более того, его очерки вышли в свет раньше знаменитой «Физиологии Петербурга».

Булгарин именно потому яростно боролся против Белинского, что между их литературными программами было очень много общего. И тот и другой настаивали на том, что современная словесность должна иметь практическую направленность, непосредственно влиять на общественный уклад российской жизни. Кроме того, она обязана быть демократичной, доступной самому широкому читателю. Иное дело, что Булгарин прямолинейно проповедовал общественную благонамеренность, создавал образы подчеркнуто положительных героев. А Некрасов призывал к устранению тех социальных болезней, которые авторы «Физиологии Петербурга» олицетворили в галерее униженных и оскорбленных жителей российской столицы. Тем не менее за борьбой двух ведущих направлений петербургской словесности нам необходимо различать противостояние не просто идейных врагов, но и конкурентов, пытавшихся занять одну и ту же нишу в литературном процессе эпохи.

Боръба за Гоголя. Литературные дебюты 1847 года. Каждое литературное направление стремится утвердить свой высокий статус. А ради этого ищет авторитетного предшественника, отца-основателя. Таковым в 40-е годы мог быть только Гоголь, автор «Ревизора» и «Мертвых душ». Писатель, исключительно популярный среди литераторов самых разнообразных убеждений: славянофилов и западников, москвичей и петербуржцев.

Для Белинского Гоголь в первую очередь сатирик, рисующий скудость и ущербность российской жизни (поэма «Мертвые души»), высмеивающий пороки лиц и сословий (комедия «Ревизор»), особенное внимание уделяющий изображению «маленького человека» (знаменитая повесть «Шинель»). Отсюда вроде бы прямая дорога к натуральной школе, по крайней мере Белинский в этом уверен. И все было бы так, если бы... не позиция самого Гоголя, в начале 1847 года выпустившего в свет необычную, исповедальную книгу «Выбранные места из переписки с друзьями» (о ней мы говорили в первой части учебника).

Легко догадаться, как отреагировали на изменение взглядов Гоголя предводители петербургских литературных партий. Белинский написал ходившее по рукам открытое «Письмо к Гоголю», в котором яростно обличал писателя за измену былым идеалам, за отстаивание религиозных ценностей, якобы давно отживших свой век. Так или иначе после «Выбранных мест...» говорить о Гоголе как о вожде и предтече натуральной школы стало совершенно невозможно.

Ну а Булгарин, разумеется, торжествовал! Сразу же после появления в книжных лавках новой книги Гоголя он писал в «Северной пчеле»: «Хвалители и превозносите ли его действовали неискренно, выставляя его первым русским писателем, основателем новой школы». Ныне же, по словам Булгарина, «прежние хвалители отступились от него... стали порицать своего идола», а это «истинное торжество для «Северной пчелы»!»

Итак, в 1847 году «теоретическая» битва за Гоголя была некрасовским кружком проиграна. Однако в конце концов направление Некрасова — Белинского оказалось в истории русской словесности явлением несоизмеримо более плодотворным. Вслед за «писателями средней руки», составлявшими большинство среди авторов «Физиологии Петербурга», с основателями натуральной школы стали сотрудничать будущие классики русской литературы Достоевский, Тургенев, Гончаров, Герцен... О причинах этих знаменательных событий нам и предстоит поговорить.

После успеха «Физиологии Петербурга» и вышедшего в 1846 году «Петербургского сборника» (в котором, кстати, дебютировал романом «Бедные люди» никому не ведомый литератор Федор Достоевский) Некрасов и Панаев задумали издавать журнал. Дело в том, что подготовка и выпуск в свет альманахов и сборников требовали непомерных усилий и затрат: всякий раз необходимо было заново получать официальное разрешение на издание, задолго «готовить» читателя к его появлению. Альманах, сборник —- неизбежно разовые, однократные мероприятия, поэтому их успехом у читателя трудно воспользоваться в полной мере — не издавать же без конца продолжение «Физиологии Петербурга»!

Иное дело, собственный «толстый» журнал, выходящий каждый месяц, имеющий легко узнаваемый перечень постоянных рубрик («Словесность», «Науки и художества», «Критика и библиография» и т.д.)! В конце 1846 года Некрасов и Панаев приобрели журнал, которому было суждено стать самым популярным литературным периодическим изданием середины XIX столетия. Впрочем, и прошлое у этого журнала было весьма громкое. «Современник» -— а речь идет именно о нем — был основан десять лет назад Пушкиным, который до своей гибели в начале 1837 года успел выпустить в свет всего четыре номера (или, как тогда говорили, книжки) своего любимого детища.

После смерти поэта журнал формально перешел к его наследникам, а издавался другом Пушкина, поэтом, критиком, профессором Петербургского университета Петром Плетневым. «Современник» при Плетневе громкого успеха не имел: тираж постоянно снижался, росли убытки.

И вдруг — прорыв! Новые издатели «Современника» в течение одного только первого года существования нового журнала опубликовали на его страницах столько нашумевших произведений, что нам остается только диву даваться: «Обыкновенная история» Ивана Гончарова, очерки из «Записок охотника» Ивана Тургенева, повести Достоевского и Григоровича, стихи Некрасова, фельетоны Панаева, статьи Белинского... А если упомянуть еще и о первом полном издании романа Герцена «Кто виноват? », вышедшем отдельной книгой в качестве приложения к «Современнику», то можно вроде бы с уверенностью сказать, что вся русская классика была выпестована в редакционном кружке «Современника».

Все так — да не так. Действительно, профессиональной прозорливости у основателей натуральной школы никак не отнять. Среди множества как начинающих, так и уже имевших высокую репутацию столичных литераторов Некрасов и Панаев безошибочно выбирали тех, кто, по их мнению, шел по пути натуральной школы, — и их протеже почти неизбежно оказывались в будущем на гребне успеха и славы. Однако натуральная школа по большей части тут была уже ни при чем.
Печать Просмотров: 21012
Версия для компьютеров